Библиотека, читать онлайн, скачать книги txt

БОЛЬШАЯ БИБЛИОТЕКА

МЕЧТА ЛЮБОГО


Стих маяковского я счастлив

Бульварам и площади было не странно увидеть на зданиях синие тоги. И раньше бегущим, как желтые раны, огни обручали браслетами ноги. Толпа - пестрошерстая быстрая кошка - плыла, изгибаясь, дверями влекома; каждый хотел протащить хоть немножко громаду из смеха отлитого кома. Я, чувствуя платья зовущие лапы, в глаза им улыбку протиснул, пугая ударами в жесть, хохотали арапы, над лбом расцветивши крыло попугая. Москва, "Художественная Литература", 1967. СКРИПКА И НЕМНОЖКО НЕРВНО Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал: "Хорошо, хорошо, хорошо! Оркестр чужо смотрел, как выплакивалась скрипка без слов, без такта, и только где-то глупая тарелка вылязгивала: "Что это? Мы ужасно похожи: я вот тоже ору - а доказать ничего не умею! Пришел к деревянной невесте! Давайте - будем жить вместе! Москва, "Художественная Литература", 1967. Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Значит - кто-то хочет, чтобы они были? Значит - кто-то называет эти плевочки жемчужиной? И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит - чтоб обязательно была звезда! А после ходит тревожный, но спокойный наружно. Говорит кому-то: "Ведь теперь тебе ничего? Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Значит - это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?! Москва, "Художественная Литература", 1967. СТИХИ О СОВЕТСКОМ ПАСПОРТЕ Я волком бы выгрыз бюрократизм. К мандатам почтения нету. К любым чертям с матерями катись любая бумажка. По длинному фронту купе и кают чиновник учтивый движется. Сдают паспорта, и я сдаю мою пурпурную книжицу. К одним паспортам - улыбка у рта. К другим - отношение плевое. С почтеньем берут, например, паспорта с двухспальным английским левою. Глазами доброго дядю выев, не переставая кланяться, берут, как будто берут чаевые, паспорт американца. На польский - глядят, стих маяковского я счастлив в афишу коза. На польский - выпяливают глаза в тугой полицейской слоновости - откуда, мол, и что это за географические новости? И не повернув головы стих маяковского я счастлив и чувств никаких не изведав, берут, не моргнув, паспорта датчан и разных прочих шведов. И вдруг, как будто ожогом, рот скривило господину. Это господин чиновник берет мою краснокожую паспортину. Берет - как бомбу, берет - как ежа, стих маяковского я счастлив бритву обоюдоострую, берет, как гремучую в 20 жал змею двухметроворостую. Моргнул многозначаще глаз носильщика, хоть вещи стих маяковского я счастлив задаром вам. Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма. С каким наслажденьем жандармской кастой я был бы исхлестан и распят за то, что в руках у меня молоткастый, серпастый советский паспорт. Я волком бы выгрыз бюрократизм. К мандатам почтения нету. К любым чертям с матерями катись любая бумажка. Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я - гражданин Стих маяковского я счастлив Союза. Минск, Изд-во БГУ им. ТУЧКИНЫ ШТУЧКИ Плыли по небу тучки. Стих маяковского я счастлив - четыре штучки: от первой до третьей - люди; четвертая была верблюдик. К ним, любопытством объятая, по дороге пристала пятая, от нее в небосинем лоне разбежались за слоником слоник. И, не знаю, спугнула шестая ли, тучки взяли стих маяковского я счастлив - и растаяли. И следом за ними, гонясь и сжирав, солнце погналось - желтый жираф. Поэтическая антология по истории русского стиха. Ленинград: Изд-во Ленинградского университета, 1967. А ВЫ МОГЛИ БЫ? Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана; я показал на блюде студня косые скулы океана. На чешуе жестяной рыбы прочел я зовы новых губ. А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб? Москва, "Художественная Литература", 1967. Они не те, которым рукоплещут ложи. От слов таких срываются гроба шагать четверкою своих дубовых ножек. Бывает, выбросят, не напечатав, не издав, но слово мчится, подтянув подпруги, звенит века, и подползают поезда лизать поэзии мозолистые руки. Я знаю силу слов. Глядится пустяком, опавшим лепестком под каблуками танца, но человек душой губами костяком. Москва, "Художественная Литература", 1967. Я руки ломаю и пальцы разбрасываю разломавши так рвут загадав и пускают по маю венчики встречных ромашек Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье Пусть серебро годов вызванивает уймою надеюсь верую вовеки не придет ко мне позорное благоразумие II Уже второй должно быть ты легла А может быть и у тебя такое Я не спешу и молниями телеграмм мне незачем тебя будить и беспокоить III море уходит вспять море уходит стих маяковского я счастлив Как говорят инцидент исперчен любовная лодка разбилась о быт С тобой мы в расчете И не к чему перечень взаимных болей бед и обид. IV Уже второй должно быть ты легла В ночи Млечпуть серебряной Окою Я не спешу и молниями телеграмм Мне незачем тебя будить и беспокоить как говорят инцидент исперчен любовная лодка разбилась о быт С тобой мы в расчете и не к чему перечень взаимных болей бед и обид Ты посмотри какая в мире тишь Ночь обложила небо звездной данью в такие вот часы встаешь и говоришь векам истории и мирозданью печатается без знаков стих маяковского я счастлив, как в записной книжке Маяковского 1928-1930 Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха. Ленинград: Изд-во Ленинградского университета, 1967. Через час отсюда в чистый переулок стих маяковского я счастлив по человеку ваш обрюзгший жир, а я вам открыл столько стихов шкатулок, я - бесценных слов мот и транжир. Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста Где-то недокушанных, недоеденных щей; вот вы, женщина, на вас белила густо, вы смотрите устрицей из раковин вещей. Все вы на бабочку поэтиного сердца взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. Толпа озвереет, будет тереться, ощетинит ножки стоглавая вошь. А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться стих маяковского я счастлив вами не захочется - и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я - бесценных слов транжир и мот. Любимая, за что, за что же?! Хорошо - стих маяковского я счастлив ходил, я дарил цветы, я ж из ящика не выкрал серебряных ложек! Белый, сшатался с пятого этажа. Улица клубилась, визжа и ржа. Похотливо взлазил рожок на рожок. Вознес над суетой столичной одури строгое - древних икон - чело. На теле твоем - как на смертном одре - сердце дни кончило. В грубом убийстве не пачкала рук ты. Ты уронила только: "В мягкой постели он, фрукты, вино на ладони ночного столика". Только в моем воспаленном мозгу была ты! Глупой комедии остановите ход! Смотрите - срываю игрушки-латы я, величайший Дон-Кихот! Помните: под ношей креста Христос секунду усталый стал. Каждого, кто об отдыхе взмолится, оплюй в его весеннем дне! Армии подвижников, обреченных добровольцам от человека пощады нет! Теперь - клянусь моей языческой силою! Севы мести и в тысячу крат жни! В каждое ухо ввой: вся земля - каторжник с наполовину выбритой солнцем головой! Убьете, похороните - выроюсь! Об камень обточатся зубов ножи еще! Собакой забьюсь под нары казарм! Буду, бешенный, вгрызаться в ножища, пахнущие потом и базаром. Белым быком возрос над землей: Муууу! В ярмо замучена шея-язва, над язвой смерчи мух. Лосем обернусь, в провода впутаю голову ветвистую с налитыми кровью глазами. Затравленным зверем над миром выстою. Молитва у рта,- лег на плиты просящ и грязен он. Я возьму намалюю на царские врата на божьем лике Разина. Сохните, реки, жажду утолить не дав ему,- чтоб тысячами рождались мои ученики трубить с площадей анафему! И когда, наконец, на веков верхи став, последний стих маяковского я счастлив день им,- в черных душах убийц стих маяковского я счастлив анархистов зажгусь кровавым видением! Все шире разверзается неба рот. Ночь пьет за глотком глоток он. От окон жар течет. От окон густое солнце льется на спящий город. Опять над уличной пылью ступенями строк ввысь поведи! До края полное сердце вылью в исповеди! Вот - я, весь боль и ушиб. Вам завещаю я сад фруктовый моей великой души. Москва, "Художественная Литература", 1967. ТОВАРИЩУ НЕТТЕ, ПАРОХОДУ И ЧЕЛОВЕКУ Я недаром вздрогнул. В порт, горящий, как расплавленное лето, разворачивался и входил товарищ "Теодор Нетте". В блюдечках-очках спасательных кругов. Как я рад, что ты живой дымной жизнью труб, канатов и крюков. От Батума, чай, котлами покипел. Помнишь, Нетте,- в бытность человеком ты пивал чаи со мною в дип-купе? Глаз кося в печати сургуча, напролет болтал о Ромке Якобсоне и смешно потел, стихи уча. Курок аж палец свел. Суньтеся - кому охота! Думал ли, что через год всего встречусь я с тобою - с пароходом. Залегла, просторы надвое порвав. Будто навек за собой из битвы коридоровой тянешь след стих маяковского я счастлив, светел и кровав. В коммунизм из книжки верят средне. Мы живем, зажатые железной стих маяковского я счастлив. В наших жилах - кровь, а не водица. Мы идем сквозь револьверный лай, чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, в строчки и в другие долгие дела. Но в конце хочу - других желаний нету - встретить я хочу мой смертный час так, как встретил смерть товарищ Нетте. Антология в четырех томах. Стих маяковского я счастлив Детская литература, 1968. ТЫ Пришла - деловито, за рыком, за ростом, взглянув, разглядела просто мальчика. Взяла, отобрала сердце и просто пошла играть - как девочка мячиком. И каждая - чудо будто видится - где дама вкопалась, а где девица. Нет его - ига! От радости себя не помня, скакал, индейцем свадебным прыгал, так было весело, было легко мне. Москва, Изд-во ЦК ВЛКСМ "Молодая Гвардия", 1967. ОТНОШЕНИЕ К БАРЫШНЕ Этот вечер решал — не в любовники выйти ль нам? Я наклонился действительно, и действительно я, наклонясь, сказал ей, как добрый родитель: «Страсти крут обрыв — будьте добры, отойдите. Москва, "Художественная Литература", 1967. ОБЛАКО В ШТАНАХ Стих маяковского я счастлив вступление Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу, как выжиревший лакей на засаленной кушетке, буду дразнить об окровавленный сердца лоскут: досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий. У меня в душе ни одного седого волоса, и старческой нежности нет в ней! Мир огр омив мощью голоса, иду — красивый, двадцатидвухлетний. Вы любовь на скрипки ложите. Любовь на литавры ложит грубый. А себя, как я, вывернуть не можете, чтобы были одни сплошные губы! Приход ите учиться — из гостиной батистовая, чинная чиновница ангельской лиги. Стих маяковского я счастлив которая губы спокойно перелистывает, как кухарка страницы поваренной книги. Хотите — буду от мяса бешеный — и, как небо, меняя тона — хотите — буду безукоризненно нежный, не мужчина, а — облако в штанах! Не верю, что есть цветочная Ницца! Мною опять славословятся мужчины, залежанные, как больница, и женщины, истрепанные, как пословица. Это было, было в Одессе. «Приду в четыре»,— сказала Мария. Вот и вечер в ночную жуть ушел от окон, хмурый, декабрый. В дряхлую спину хохочут и ржут канделябры. Меня сейчас узнать не могли бы: стих маяковского я счастлив громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется! Ведь для себя не важно и то, что бронзовый, и то, что сердце — холодной железкою. Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское. И вот, громадный, горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное. Будет любовь или нет? Какая — большая или крошечная? Откуда большая у тела такого: должно быть, маленький, смирный любёночек. Она шарахается автомобильных гудков. Еще и еще, уткнувшись дождю лицом в его лицо рябое, жду, обрызганный громом городского прибоя. Полночь, с ножом мечась, догн ала, зарезала,— вон его! Упал двенадцатый час, как с плахи голова казненного. В стеклах дождинки серые свылись, гримасу громадили, как будто воют химеры Собора Парижской Богоматери. Что же, и этого не хватит? Скоро криком издерется рот. Слышу: тихо, как больной с кровати, спрыгнул нерв. И вот,— сначала прошелся едва-едва, потом забегал, взволнованный, четкий. Теперь и он и новые два мечутся отчаянной чечеткой. Рухнула штукатурка в нижнем этаже. Нервы — большие, маленькие, многие! А ночь по комнате тинится и тинится,— из тины не вытянуться отяжелевшему глазу. Двери вдруг заляскали, будто у гостиницы не попадает зуб на зуб. Вошла ты, резкая, как «нате! », муча перчатки замш, сказала: «Знаете — я выхожу замуж». Что ж, выход ите. Видите стих маяковского я счастлив спокоен как! Вы говорили: «Джек Лондон, деньги, любовь, страсть»,— а я одно видел: вы — Джоконда, которую надо украсть! Опять влюбленный выйду в игры, огнем озаряя бровей з агиб. И в доме, который выгорел, иногда живут бездомные бродяги! «Меньше, чем у нищего копеек, у вас изумрудов безумий». Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий! Любители святотатств, преступлений, боен,— а самое страшное видели — лицо мое, когда я абсолютно спокоен? И чувствую — «я» для меня мал о. Кто-то из меня вырывается упрямо. Ваш сын прекрасно болен! У него пожар сердца. Скажите сестрам, Люде и Оле,— ему уже некуда деться. Каждое слово, даже шутка, которые изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома. Люди нюхают стих маяковского я счастлив запахло стих маяковского я счастлив Скажите пожарным: на сердце горящее лезут в ласках. Глаза наслезнённые бочками выкачу. Дайте о ребра опереться. Не выскочишь из сердца! На лице обгорающем из трещины губ обугленный поцелуишко броситься вырос. У церковки сердца занимается клирос! Обгорелые фигурки слов и чисел из черепа, как дети из горящего здания. Так страх схватиться за небо высил горящие руки «Лузитании». Трясущимся людям в квартирное тихо стоглазое зарево рвется с пристани. Крик последний,— ты хоть о том, что горю, в столетия выстони! Я великим не чета. Я над всем, что сделано, ставлю «nihil». Никогда ничего не хочу читать. Я раньше думал — книги делаются так: пришел поэт, легко разжал уста, и сразу запел вдохновенный простак — пожалуйста! А оказывается — прежде чем начнет петься, долго ходят, размозолев от брожения, и тихо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения. Пока выкипячивают, рифмами пиликая, из любвей и соловьев какое-то варево, улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать. Городов вавилонские башни, возгордясь, возносим снова, а бог города на пашни рушит, мешая слово. Улица м уку молча пёрла. Крик торчком стоял из глотки. Топорщились, застрявшие поперек горла, пухлые taxi и костлявые пролетки грудь испешеходили. Город дорогу мраком запер. И когда — все-таки! А улица присела и заорала: «Идемте жрать! » Гримируют городу Круппы и Круппики грозящих бровей морщь, а во рту стих маяковского я счастлив слов разлагаются трупики, только стих маяковского я счастлив живут, жирея — «сволочь» и еще какое-то, кажется, «борщ». Поэты, размокшие в плаче и всхлипе, бросились от улицы, ероша космы: стих маяковского я счастлив двумя такими выпеть и барышню, и любовь, и цветочек под росами? » А за поэтами — уличные тыщи: студенты, проститутки, подрядчики. Вы не нищие, вы не смеете просить подачки! Нам, здоровенным, с шаго саженьим, надо не слушать, а рвать их — их, присосавшихся бесплатным приложением к каждой двуспальной кровати! Их ли смиренно просить: «Помоги мне! » Молить о гимне, об оратории! Мы сами творцы в горящем гимне — шуме фабрики и лаборатории. Что мне до Фауста, феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю — гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете! Я, златоустейший, чье каждое слово душу новородит, именинит тело, говорю вам: мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что я сделаю и сделал! Проповедует, мечась и стеня, сегодняшнего дня крикогубый Заратустра! Мы с лицом, как заспанная простыня, с губами, обвисшими, как люстра, мы, каторжане города-лепрозория, где золото и грязь изъ язвили проказу,— мы чище венецианского лазорья, стих маяковского я счастлив и солнцами омытого сразу! Плевать, что нет у Гомеров и Овидиев людей, как мы, от копоти в оспе. Я знаю — солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи! Жилы и мускулы — молитв верней. Нам ли вымаливать милостей времени! Мы — каждый — держим в своей пятерне стих маяковского я счастлив приводные ремни! Это взвело на Голгофы аудиторий Петрограда, Москвы, Одессы, Киева, и не стих маяковского я счастлив ни одного, который не кричал бы: «Распни, распни его! » Но мне — люди, и те, что стих маяковского я счастлив — вы мне всего дороже и ближе. Видели, как собака бьющую руку лижет?! Я, обсмеянный у сегодняшнего племени, как длинный скабрезный анекдот, вижу идущего через горы времени, которого не видит никто. Где глаз людей обрывается куцый, главой голодных орд, в терновом венце революций грядет шестнадцатый год. А я у вас — его предтеча; я — где боль, везде; на каждой капле слёзовой течи р аспял себя на кресте. Уже ничего простить нельзя. Я выжег души, где нежность растили. Это труднее, чем взять тысячу тысяч Бастилий! И когда, приход его мятежом оглашая, выйдете к спасителю — вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая! Пришла и голову стих маяковского я счастлив занавесила мысль о сумасшедших домах. И — как в гибель дредноута от душащих спазм бросаются в разинутый люк — сквозь свой до крика разодранный глаз лез, обезумев, Бурлюк. Почти окровавив исслезенные веки, вылез, встал, пошел и с нежностью, неожиданной в жирном человеке взял и сказал: «Хорошо! » Хорошо, когда в желтую кофту душа от осмотров укутана! Хорошо, когда брошенный в зубы эшафоту, крикнуть: «Пейте какао Ван-Гутена! » И эту секунду, бенгальскую, громкую, стих маяковского я счастлив ни на что б не выменял, я ни на. А из сигарного дыма ликерною рюмкой вытягивалось пропитое лицо Северянина. Как вы смеете называться поэтом и, серенький, чирикать, как перепел! Сегодня надо кастетом кроиться миру в черепе! Вы, обеспокоенные мыслью одной — «изящно пляшу ли»,— смотрите, как развлекаюсь я — площадной сутенер и карточный стих маяковского я счастлив. От вас, которые влюбленностью мокли, от которых в столетия слеза лилась, уйду я, солнце моноклем вставлю в широко растопыренный глаз. Невероятно себя нарядив, пойду по стих маяковского я счастлив, чтоб нравился и жегся, а впереди на цепочке Наполеона поведу, как мопса. Вся земля поляжет женщиной, заерзает мясами, хотя отдаться; вещи оживут — губы вещины засюсюкают: «цаца, цаца, цаца! » Вдруг и тучи и облачное прочее подняло на небе невероятную качку, как будто расходятся белые рабочие, небу объявив озлобленную стачку. Гром из-за тучи, зверея, вылез, громадные ноздри задорно высморкая, и небье лицо секунду кривилось суровой гримасой железного Бисмарка. И кто-то, запутавшись в облачных путах, вытянул руки к кафе — и будто по-женски, и нежный как будто, и будто бы пушки лафет. Вы думаете — это солнце нежненько треплет по щечке кафе? Это опять расстрелять мятежников грядет генерал Галифе! Выньте, гулящие, руки из брюк — берите камень, нож или бомбу, а если у которого нету рук — пришел чтоб и бился лбом бы! Идите, голодненькие, потненькие, покорненькие, закисшие в блохастом гр язненьке! Понедельники и вторники окрасим кровью в праздники! Пускай земле под ножами припомнится, кого хотела опошлить! Земле, обжиревшей, как любовница, которую вылюбил Ротшильд! Чтоб флаги трепались в горячке пальбы, как у каждого порядочного праздника — стих маяковского я счастлив вздымайте, фонарные столбы, окровавленные туши лабазников. Изругивался, вымаливался, резал, лез за кем-то вгрызаться в бока. На небе, красный, как марсельеза, вздрагивал, околевая, закат. Ночь придет, перекусит и съест. Видите — небо опять иудит пригоршнью обгрызанных предательством звезд? Пирует Мамаем, задом на город насев. Эту ночь глазами не проломаем, черную, как Азеф! Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы, вином обливаю душу и скатерть и вижу: в углу — глаза круглы,— глазами в сердце въелась богоматерь. Чего одаривать по шаблону намалеванному сиянием трактирную ораву! Видишь — опять голгофнику оплеванному предпочитают Варавву? Может быть, нарочно я в человечьем мес иве лицом никого не новей. Я, может быть, самый красивый из всех твоих сыновей. Дай им, заплесневшим в радости, скорой смерти времени, чтоб стали дети, должные подрасти, мальчики — отцы, девочки — забеременели. И новым рожденным дай обрасти пытливой сединой волхвов, и придут они — и будут детей крестить именами моих стихов. Я, воспевающий машину и Англию, может быть, просто, в самом обыкновенном Евангелии тринадцатый апостол. И когда мой голос похабно ухает — от часа к часу, целые сутки, может быть, Иисус Христос нюхает моей души незабудки. Я не могу на улицах! Ждешь, как щеки провалятся ямкою попробованный всеми, пресный, я приду и беззубо прошамкаю, что сегодня я «удивительно честный». Мария, видишь — я уже начал сутулиться. В улицах люди жир продырявят в четырехэтажных зобах, высунут глазки, потертые стих маяковского я счастлив сорокгодовой таске,— перехихикиваться, что стих маяковского я счастлив меня в зубах — опять! Дождь обрыдал тротуары, лужами сжатый жулик, мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп, а на седых ресницах — да! Всех пешеходов морда дождя обсосала, а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет; лопались люди, проевшись насквозь, и сочилось сквозь трещины сало, мутной рекой с экипажей стекала вместе с иссосанной булкой жевотина старых котлет. Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово? Птица побирается песней, поет, голодна и звонка, а я человек, Мария, простой, выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни. Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка! На шее ссадиной пальцы давки. Видишь — натыканы в глаза из дамских шляп булавки! Не бойся, что у меня на шее воловьей потноживотые женщины стих маяковского я счастлив горою сидят,— это сквозь жизнь я тащу миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят. Не бойся, что снова, в измены ненастье, прильну я к тысячам хорошеньких лиц,— «любящие Маяковского! »— да ведь это ж династия на сердце сумасшедшего стих маяковского я счастлив цариц. В раздетом бесстыдстве, в боящейся дрожи ли, но стих маяковского я счастлив твоих губ неисцветшую прелесть: я с сердцем ни разу до мая не стих маяковского я счастлив, а в прожитой жизни лишь сотый апрель есть. Поэт сонеты поет Тиане, а я стих маяковского я счастлив весь из мяса, человек весь — тело твое просто прошу, как просят христиане — стих маяковского я счастлив наш насущный даждь нам днесь». Имя твое я боюсь забыть, как поэт боится забыть какое-то в муках ночей рожденное слово, величием равное богу. Тело твое я буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу. Мария — не хочешь? Значит — опять темно и понуро сердце возьму, слезами окапав, нести, как собака, которая в конуру несет перееханную поездом лапу. Кровью сердце дорогу радую, липнет цветами у пыли кителя. Тысячу раз опляшет Иродиадой солнце землю — голову Крестителя. И когда мое количество лет выпляшет до конца — миллионом кровинок устелется след к дому моего отца. Вылезу стих маяковского я счастлив от ночевок в канавахстану бок о б ок, наклонюсь и скажу ему н а ухо: — Послушайте, господин бог! Как вам не скушно в облачный кисель ежедневно обмакивать раздобревшие глаза? Давайте — знаете — устроимте карусель на дереве изучения добра и зла! Вездесущий, стих маяковского я счастлив будешь в каждом шкапу, и вина такие расставим п о столу, чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу хмурому Петру Апостолу. А в рае опять поселим Евочек: прикажи,— сегодня ночью ж со всех бульваров красивейших девочек я натащу тебе. Ты думаешь — этот, за тобою, крыластый, знает, что такое любовь? Я тоже ангел, я был им — сахарным барашком выглядывал в глаз, но больше не хочу дарить кобылам из сервской м уки изваянных ваз. Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова,— отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?! Я стих маяковского я счастлив — ты всесильный божище, а ты недоучка, крохотный божик. Видишь, я нагибаюсь, из-за голенища достаю сапожный ножик. Ерошьте перышки стих маяковского я счастлив испуганной тряске! Я тебя, пропахшего ладаном, раскро ю отсюда до Аляски! Вру я, в праве ли, но я не могу быть спокойней. Смотрите — звезды опять обезглавили и небо окровавили бойней! Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо. Nihil — ничто лат. Минск, Изд-во БГУ им. Вместо письма Дым табачный воздух выел. Комната - глава в крученыховском аде. Вспомни - за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще - выгонишь, можешь быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Все равно любовь моя - тяжкая гиря ведь - висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом ум орят - он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон - царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек. Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг. Москва, "Художественная Литература", 1967. ГЕЙНЕОБРАЗНОЕ Молнию метнула глазами: "Я видела - с тобой другая. Ты самый низкий, ты подлый самый. Стих маяковского я счастлив ученый малый, милая, громыханья оставьте ваши, Если молния меня не убила - то гром мне, ей-богу, не страшен. Любовная лирика русских поэтов. Москва: Художественная литература, 1988. ФЛЕЙТА-ПОЗВОНОЧНИК поэма За всех вас, которые нравились или нравятся, хранимых иконами у души в пещере, как чашу вина в застольной здравице, подъемлю стихами наполненный череп. Все чаще думаю - не поставить ли лучше точку пули в своем конце. Сегодня я на всякий случай даю прощальный концерт. Собери у мозга в зале любимых неисчерпаемые очереди. Смех из глаз в глаза лей. Былыми свадьбами ночь стих маяковского я счастлив. Из тела в тело веселье лейте. Пусть не забудется ночь никем. Я сегодня буду играть на стих маяковского я счастлив. Куда уйду я, этот ад тая! Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая?! Буре веселья улицы узки. Праздник нарядных черпал и черпал. Мысли, крови сгустки, больные и запекшиеся, лезут из черепа. Мне, чудотворцу всего, что стих маяковского я счастлив, самому на праздник стих маяковского я счастлив не с кем. Возьму сейчас и грохнусь навзничь и голову вымозжу каменным Невским! Орал, что бога нет, а бог такую из пекловых глубин, что перед ней гора заволнуется и дрогнет, вывел и велел: люби! Под небом в круче измученный человек одичал и вымер. Бог потирает ладони ручек. Думает бог: погоди, Владимир! Это ему, ему же, чтоб не догадался, кто ты, выдумалось дать тебе настоящего мужа и на рояль положить человечьи ноты. Если вдруг подкрасться к двери спаленной, перекрестить над вами стёганье одеялово, знаю - запахнет шерстью паленной, и серой издымится мясо дьявола. А я вместо этого до утра раннего в ужасе, что тебя любить увели, метался и крики в строчки выгранивал, уже наполовину сумасшедший ювелир. В карты бы играть! В вино выполоскать горло сердцу изоханному. Все равно я знаю, я скоро сдохну. Если правда, что есть ты, боже, боже мой, если звезд ковер тобою выткан, если этой боли, ежедневно множимой, тобой ниспослана, господи, пытка, судейскую цепь надень. Я аккуратный, не замедлю ни на день. Крик ни один им не выпущу из искусанных губ я. Привяжи меня к кометам, как к хвостам лошадиным, и вымчи, рвя о звездные зубья. Или вот что: когда душа моя выселится, выйдет на суд твой, выхмурясь тупенько, ты, Млечный Путь перекинув виселицей, возьми и вздерни меня, преступника. Я сам тебе, праведный, руки вымою. Версты улиц взмахами шагов мну. Куда я денусь, этот ад тая! Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая?! Радостью покрою рев скопа забывших о доме и уюте. Даже если, от крови качающийся, как Бахус, пьяный бой идет - слова любви и тогда не ветхи. Я знаю, на губах у вас гётевская Гретхен. Француз, улыбаясь, на штыке мрет, с улыбкой разбивается подстреленный авиатор, если вспомнят в поцелуе рот твой, Травиата. Но мне не до розовой мякоти, которую столетия выжуют. Сегодня к новым ногам лягте! Тебя пою, накрашенную, рыжую. Может быть, от дней этих, жутких, как штыков острия, когда столетия выбелят бороду, останемся стих маяковского я счастлив ты и я, бросающийся за тобой от города к городу. Будешь з а море отдана, спрячешься у ночи в норе - я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона огненные губы фонарей. В зное пустыни вытянешь караваны, где львы начеку,- тебе под пылью, ветром рваной, положу Сахарой горящую щеку. Улыбку в губы вложишь, смотришь - тореадор хорош как! И вдруг я ревность метну в ложи мрущим глазом быка. Вынесешь н а стих маяковского я счастлив шаг рассеянный - думать, хорошо внизу бы. Это я под мостом разлился Сеной, зову, скалю гнилые зубы. С другим зажгешь в огне рысаков Стрелку или Сокольники. Это я, взобравшись туда высоко, луной томлю, ждущий и голенький. Сильный, понадоблюсь им я - велят: себя на войне убей! Последним будет твое имя, запекшееся на выдранной ядром губе. Буре жизни оседлав валы, я - равный кандидат и на царя вселенной, и на кандалы. Быть царем назначено мне - стих маяковского я счастлив личико на солнечном золоте моих монет велю народу: вычекань! А там, где тундрой мир вылинял, стих маяковского я счастлив с северным ветром ведет река торги,- на цепь нацарапаю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги. Слушайте ж, забывшие, что небо голуб о, выщетинившиеся, звери точно! Это, может быть, последняя в мире любовь вызарилась румянцем чахоточного. Запрусь одинокий с листом бумаги я. Творись, просветленных страданием слов нечеловечья магия! Сегодня, только вошел к вам, почувствовал - в доме неладно. Ты что-то таила в шелковом платье, и ширился в воздухе запах ладана. Смятеньем разбита разума стих маяковского я счастлив. Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен. Послушай, все равно не спрячешь трупа. Страшное слово на голову лавь! Все равно твой каждый мускул как в рупор трубит: умерла, умерла, умерла! Как я такой уйду назад? Ямами двух могил вырылись в лице твоем глаза. Кажется, рухну с п омоста дней. Я душу над пропастью натянул канатом, жонглируя словами, закачался над ней. Знаю, любовь его износила уже. Скуку угадываю по стольким признакам. Вымолоди себя в моей душе. Празднику тела сердце вызнакомь. Знаю, каждый за женщину платит. Ничего, если пока тебя вместо шика парижских платьев одену в дым табака. Любовь мою, как апостол во время оно, по тысяче тысяч разнесу дорог. Тебе в веках уготована корона, а в короне слова мои - радугой судорог. Как слоны стопудовыми играми завершали победу Пиррову, Я поступью гения мозг твой выгромил. Радуйся, радуйся, ты доконала! Теперь такая тоска, что только б добежать до канала и голову сунуть воде в оскал. Как ты груба ими. Будто целую покаянными губами в холодных скалах высеченный монастырь. Вошел он, весельем улиц орошен. Я как надвое раскололся в вопле, Крикнул ему: "Хорошо! Тряпок нашей ей, робкие крылья в шелках зажирели б. Смотри, не уплыла б. Камнем на шее навесь жене жемчуга ожерелий! Отчаянье стягивал туже и туже сам. От плача моего и хохота морда комнаты выкосилась ужасом. И видением вставал унесенный от тебя лик, глазами вызарила ты на ковре его, будто вымечтал какой-то новый Бялик ослепительную царицу Сиона евреева. В муке перед той, стих маяковского я счастлив отд ал, коленопреклоненный выник. Король Альберт, все города отдавший, рядом со мной задаренный именинник. Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы! Весеньтесь жизни всех стихий! Я хочу одной отравы - пить и пить стихи. Сердце обокравшая, всего его лишив, вымучившая душу в бреду мою, прими мой дар, дорогая, больше я, может быть, ничего стих маяковского я счастлив придумаю. В праздник красьте сегодняшнее число. Творись, распятью равная магия. Стих маяковского я счастлив - гвоздями слов прибит к бумаге я. Минск, Москва: Полифакт, 1995. СЕБЕ, ЛЮБИМОМУ, ПОСВЯЩАЕТ ЭТИ СТРОКИ АВТОР Четыре. А такому, как я, ткнуться куда? Где мне уготовано логово? Если бы я был маленький, как океан,- на цыпочки волн встал, приливом ласкался к луне бы. Где любимую найти мне, Такую, как и я? Такая не уместилась бы в крохотное небо! О, если б я нищ был! Ненасытный вор в ней. Моих желаний разнузданной орде не хватит золота всех Калифорний. Если б быть мне косноязычным, как Дант или Петрарка! Душу к одной зажечь! Стихами велеть истлеть ей! И слова и любовь моя - триумфальная арка: пышно, бесследно пройдут сквозь нее любовницы всех столетий. О, если б был я тихий, как гром,- ныл бы, дрожью объял бы земли одряхлевший скит. Я если всей его мощью выреву голос огромный,- кометы заломят горящие руки, бросаясь вниз с тоски. Я бы глаз лучами грыз ночи - стих маяковского я счастлив, если б был я тусклый, как солце! Очень мне надо сияньем моим поить земли отощавшее лонце! Пройду, любовищу мою волоча. В какой ночи бредов ой, недужной какими Голиафами я зач ат - такой большой и такой ненужный? Минск, Изд-во БГУ им. ВЫВОД Не смоют любовь ни ссоры, ни версты. Подъемля торжественно стих стокоперстый, клянусь - люблю неизменно и верно! Граждане, у меня огромная радость. Мне обязательно поделиться надо, стихами хотя бы поделиться. Я сегодня дышу как слон, походка моя легка, и ночь пронеслась, как чудесный сон, без единого кашля и плевка. Неизмеримо выросли удовольствий дозы. Дни осени - баней воняют, а мне цветут, извините,- розы, и я их, представьте, обоняю. И мысли и рифмы покрасивели и особенные, аж вытаращит глаза редактор. Стал вынослив и работоспособен, как лошадь или даже - трактор. Бюджет и желудок абсолютно превосходен, укреплен и приведен в равновесие. Стопроцентная экономия на основном расходе - и поздоровел и прибавил в весе я. Как будто на язык за кусом кус кладут воздушнейшие торта - такой стих маяковского я счастлив феерический вкус в благоуханных апартаментах рта. Голова снаружи всегда чиста, а теперь чиста изнутри. В день придумывает не меньше листа, хоть Толстому ноздрю утри. Женщины окружили, платья испестря, все спрашивают имя и отчество, я стал определенный весельчак и остряк - ну просто - душа общества. Я порозовел и пополнел в лице, забыл и гриппы и кровать. Граждане, вас интересует рецепт? Граждане, вы утомились от жданья, готовы корить и крыть. Не волнуйтесь, сообщаю: граждане - я сегодня - бросил курить. ЛЕВЫЙ МАРШ Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Ваше слово, товарищ маузер. Довольно стих маяковского я счастлив законом, данным Адамом и Евой. Или у броненосцев на рейде ступлены острые стих маяковского я счастлив Пусть, оскалясь короной, вздымает британский лев вой. Коммуне не быть покоренной. Там за горами г оря солнечный край непочатый. За стих маяковского я счастлив за м ора море шаг миллионный печатай! Пусть бандой окружат н анятой, стальной стих маяковского я счастлив л еевой,- России не быть под Антантой. Глаз ли померкнет орлий? В старое станем ли пялиться? Крепи у мира на горле пролетариата пальцы! Кто там шагает правой? Летите, в звезды врезываясь. Ни тебе аванса, ни пивной. Нет, Есенин, это не насмешка. В горле горе комом — не смешок. Вижу — взрезанной рукой помешкав, собственных костей качаете мешок. Вы в своем уме ли? Дать, чтоб щеки заливал смертельный мел?! Вы ж такое стих маяковского я счастлив умели, что другой на свете не умел. Критики бормочут: — Этому вина то. Ну, а класс-то жажду заливает квасом? Класс — он тоже выпить не дурак. Дескать, к вам приставить бы кого из напост ов — стали б содержанием премного одаренней. Вы бы в день писали строк по ст о, утомительно и длинно, как Доронин. А по-моему, осуществись такая бредь, на себя бы раньше наложили руки. Лучше уж от водки умереть, чем от скуки! Не откроют нам причин потери ни петля, ни ножик перочинный. Может, окажись чернила в «Англетере», вены резать не было б причины. Над собою чуть не взвод расправу учинил. Почему же увеличивать число самоубийств? Лучше увеличь изготовление чернил! Навсегда теперь язык в зубах затворится. Тяжело и неуместно стих маяковского я счастлив мистерии. У народа, у языкотворца, умер звонкий забулдыга подмастерье. И несут стихов заупокойный лом, с прошлых с похорон не переделавши почти. В холм тупые рифмы загонять колом — разве так поэта надо бы почтить? Вам и памятник еще не слит,— где он, бронзы звон или гранита грань? Ваше имя в платочки рассоплено, ваше слово слюнявит Собинов и выводит под березкой дохлой — «Ни слова, о дру-уг мой, ни вздо-о-о-о-ха». Эх, поговорить бы иначе с этим самым с Леонидом Лоэнгринычем! Встать бы здесь гремящим скандалистом: — Не позволю мямлить стих и мять! Чтобы разнеслась бездарнейшая п огань, раздувая темь пиджачных парусов, чтобы врассыпную разбежался Коган, встреченных увеча пиками усов. Дрянь пока что стих маяковского я счастлив поредела. Дела много — только поспевать. Надо жизнь сначала переделать, переделав — можно воспевать. Это время — трудновато для пера, но скажите, вы, калеки и калекши, где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптанней и легше? Слово — полководец человечьей силы. Чтоб время сзади ядрами рвалось. К старым дням чтоб ветром относило только путаницу волос. Для веселия планета наша мало оборудована. Надо вырвать радость у грядущих дней. В этой жизни помереть не стих маяковского я счастлив. Сделать жизнь значительно трудней. ПИСЬМО ТОВАРИЩУ КОСТРОВУ ИЗ ПАРИЖА О СУЩНОСТИ ЛЮБВИ Стих маяковского я счастлив меня, товарищ Костров, с присущей душевной ширью, что часть на Париж отпущенных строф на лирику я растранжирю. Представьте: входит красавица в зал, в меха и бусы оправленная. Я эту красавицу взял и сказал: - правильно сказал или неправильно? Я стих маяковского я счастлив умен и голосист, заговариваю зубы - только слушать согласись. Не стих маяковского я счастлив меня на дряни, на прохожей паре чувств. Я ж навек любовью ранен - еле-еле волочусь. Мне любовь не свадьбой мерить: разлюбила - уплыла. Мне, товарищ, в высшей мере наплевать на купола. Что ж в подробности вдаваться, шутки бросьте-ка, мне ж, красавица, не двадцать,- тридцать. Любовь не в том, чтоб кипеть крутей, не в том, что жгут угольями, а в том, что встает за горами грудей над волосами-джунглями. Любить - это значит: в глубь двора вбежать и до ночи грачьей, блестя топором, рубить дрова, силой своей играючи. Любить - это с простынь, бессоннницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику, его, a не мужа Марьи Иванны, считая своим соперником. Нам любовь не рай да кущи, нам любовь гудит про то, что опять в работу пущен сердца выстывший мотор. Вы к Москве порвали нить. Как бы вам бы объяснить это состояние? Стих маяковского я счастлив земле огней - до неба. В синем небе звезд - до черта. Если бы я поэтом н е был, я б стал бы звездочетом. Подымает площадь шум, экипажи движутся, я хожу, стишки пишу в записную книжицу. Мчат авто по улице, а не свалят н аземь. Понимают умницы: человек - в экстазе. Сонм видений идей полон стих маяковского я счастлив крышки. Тут бы и у медведей выросли бы крылышки. И вот с какой-то грошовой столовой, когда докипело это, из зева до звезд стих маяковского я счастлив слово стих маяковского я счастлив кометой. Распластан хвост небесам на треть, блестит и горит оперенье его, чтоб двум влюбленным на звезды смотреть их ихней беседки сиреневой. Чтоб подымать, и вести, и влечь, которые глазом ослабли. Чтоб вражьи головы спиливать с плеч хвостатой сияющей саблей. Себя до последнего стука в груди, как на свидание, простаивая, прислушиваюсь: любовь загудит - человеческая, простая. Ураган, огонь, вода подступают в ропоте. ЛЮБОВЬ Мир опять цветами оброс, у мира весенний вид. И вновь встает нерешенный вопрос - о женщинах и о любви. Стих маяковского я счастлив любим парад, нарядную песню. Говорим красиво, выходя на митинг. На часто под этим покрытой плесенью, старенький-старенький бытик. Поет на собранье: "Вперед, товарищи. Живет с другой - киоск в ширину, бельем - шантанная дива. Но тонким чулком попрекает жену: - Компрометируешь пред коллективом. Пять баб переменит в течении стих маяковского я счастлив. У нас, мол, свобода, а не моногамия. Долой мещанство и предрассудок! С цветка на цветок молодым стрекозлом порхает, летает и мечется. Одно ему в мире кажется злом - это алиментщица. Он рад умереть, экономя треть, три года судиться рад: и я, мол, не я, и она не моя, и я вообще кастрат. А любят, так будь монашенкой верной - тиранит ревностью всякий пустяк и мерит любовь на калибр револьверный, стих маяковского я счастлив в затылок пулю пустя. Четвертый - герой стих маяковского я счастлив сражений, а так, что любо-дорого, бежит в перепуге от туфли жениной, простой туфли Мосторга. А другой стрелу любви иначе метит, путает - ребенок этакий - уловленье любимой в романтические сети с стих маяковского я счастлив подчиненной по тарифной сетке. По женской линии тоже вам не райские скинии. Простенького паренька подцепила барынька. Он работать, а ее не удержать никак - бегает за клёшем каждого бульварника. Что ж, сиди и в плаче Нилом нилься. Для себя - или для них? И мы не хуже, мол! И дальше, к деревне, быт без движеньица - живут, как и раньше, из года в год. Вот так же замуж выходят и женятся, как покупают рабочий скот. Если будет длиться так за годом годик, то, скажу вам прямо, не сумеет разобрать и брачный кодекс, где отец и дочь, который сын и мама. Я не за семью. В огне и дыме синем выгори и этого старья кусок, где шипели матери-гусыни и детей стерег отец-гусак! Но мы живем коммуной плотно, в общежитиях грязнеет кожа тел. Надо голос подымать за чистоплотность отношений наших и любовных дел. Не отвиливай - мол, я не венчан. Нас не поп скрепляет тарабарящий. Надо обвязать и жизнь мужчин и женщин словом, нас объединяющим: "Товарищи". Я По мостовой моей души изъезженной шаги помешанных вьют жестких фраз пяты. Где города повешены и в петле облака застыли башен кривые выи - иду один рыдать, что перекрестком распяты городовые. ВОТ ТАК Я СДЕЛАЛСЯ СОБАКОЙ Ну, это совершенно невыносимо! Весь как стих маяковского я счастлив искусан злобой. Злюсь не так, как могли бы вы: как собака лицо луны гололобой - взял бы и все обвыл. И на улице не успокоился ни на ком я. Какая-то прокричала про добрый вечер. Надо ответить: она - знакомая. Чувствую - не могу по-человечьи. Что это за безобразие? Сплю я, что ли? Ощупал себя: такой же, как был, лицо такое же, к какому привык. Тронул губу, а у меня из-под губы - клык. Скорее закрыл лицо, как будто сморкаюсь. Бросился к дому, шаги удвоив. Бережно огибаю полицейский пост, вдруг оглушительное: "Городовой! Этого-то, всяких клыков почище, я не заметил в бешеном скаче: у меня из-под пиджака развеерился хвостище и вьется сзади, большой, собачий. Один заорал, толпу растя. Второму прибавился третий, четвертый. Она, крестясь, что-то кричала про черта. И когда, стих маяковского я счастлив в лицо усища-веники, толпа навалилась, огромная, злая, я стал на четвереньки и залаял: Гав! Минск, Москва: Полифакт, 1995. А ВСЕ-ТАКИ Стих маяковского я счастлив провалилась, как нос стих маяковского я счастлив. Река - сладострастье, растекшееся в слюни. Отбросив белье до последнего стих маяковского я счастлив, сады похабно развалились в июне. Я вышел на площадь, выжженный квартал надел на голову, как рыжий парик. Людям страшно - у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик. Но меня не осудят, но меня не облают, как пророку, цветами устелят мне след. Все эти, провалившиеся носами, знают: я - ваш поэт. Как трактир, мне стих маяковского я счастлив ваш страшный суд! Меня одного сквозь горящие здания проститутки, как святыню, на руках понесут и покажут богу в свое оправдание. И бог заплачет над моею книжкой! Не слова - судороги, слипшиеся комом; и побежит по небу с моими стихами под мышкой и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым. АМЕРИКАНСКИЕ РУССКИЕ Петров Капл аном за пуговицу пойман. Штаны заплатаны, как балканская карта. «Я вам, сэр, назначаю ап ойнтман. Вы знаете, кажется, мой ап артман? Тудой пройдете четыре блока, потом сюдой дадите крен. А если стритк ара набита, около можете взять подземный трен. Возьмите с меняньем пересядки тикет и прите спокойно, будто в телеге. Слезете на корнере у дрогс ликет, а мне уж и пинту принес бутлегер. Приходите ровно в с евен окл ок,— поговорим про новости в городе стих маяковского я счастлив проведем по-московски вечерок,— одни стих маяковского я счастлив жена да б ордер. А с джабом завозитесь в течение дня или раздумаете вовсе — тогда обязательно отзвоните меня. Я буду в офисе». » — разнеслось окр ест и кануло ветру в свист. Мистер Петров пошел на Вест, а мистер Каплан — на Ист. Здесь, извольте видеть, «джаб», а дома «цуп» да «цус». С насыпи язык летит на полном пуске. Скоро только очень образованный француз будет кое-что соображать по-русски. Горланит по этой Америке самой стоязыкий народ-оголтец. Уж если Одесса — Одесса-мама, то Нью-Йорк — Одесса-отец. ВОЕННО-МОРСКАЯ ЛЮБОВЬ По морям, играя, носится с миноносцем миноносица. Льнет, как будто к меду осочка, к миноносцу миноносочка. И конца б не довелось ему, благодушью миноносьему. Вдруг прожектор, вздев на нос очки, впился в спину миноносочки. Как взревет медноголосина: "Р-р-р-астакая миноносина! Но ударить удалось ему по ребру по миноносьему. Плач и вой морями носится: овдовела миноносица. И чего это несносен нам мир в семействе миноносином? УЖАСАЮЩАЯ ФАМИЛЬЯРНОСТЬ Куда бы ты ни направил стих маяковского я счастлив, и как ни ерзай, и где ногой ни ступи,- есть Марксов проспект, и улица Розы, и Луначарского - переулок или тупик. В Ялте или в Туле? Я в Москве или в Казани? Каждый дюйм бытия земного профамилиен и разыменован. В голове от имен такая каша! Как общий котел пехотного полка. Даже пса дворняжку вместо "Полкаша" зовут: "Собака имени Полкан". После этого гуди во все моторы, наизобретай идей мешок, все равно - про Мейерхольда будут спрашивать:- "Который? Это тот, который гребешок? Но и я взываю к вам от всех великих: - Милые, не обращайтесь с ними фамильярно! СТИХИ О РАЗНИЦЕ ВКУСОВ Лошадь сказала, взглянув на верблюда: "Какая гигантская лошадь-ублюдок". Верблюд же вскричал: "Да лошадь разве ты?! Ты просто-напросто - верблюд недоразвитый". И знал лишь бог седобородый, что это - животные разной породы. СКАЗКА О КРАСНОЙ ШАПОЧКЕ Жил был на свете кадет. В красную шапочку кадет был одет. Кроме этой шапочки, доставшейся кадету, ни черт а в нем красного не было и нету. Услышит кадет - революция где-то, шапочка сейчас же на голове кадета. Жили припеваючи за кадетом кадет, и отец кадета, и кадетов дед. Поднялся однажды пребольшущий ветер, в клочья шапчонку изорвал на кадете. И остался он черный. А видевшие это волки революции сцапали кадета. Известно, какая у волков диета. Вместе с манжетами сожрали кадета. Когда будете делать политику, дети, не забудьте сказочку об этом кадете. РОССИИ Вот иду я, заморский страус, в перьях строф, размеров и рифм. Спрятать голову, глупый, стараюсь, в оперенье звенящее врыв. Я не твой, снеговая уродина. Глубже в перья, душа, уложись! И иная окажется родина, вижу - выжжена южная жизнь. И опять до другого оазиса вью следы песками минут. Иные жмутся - уйти б, не кусается ль? Обдают водой холод а. Весь истыканный в дымы и в пальцы, переваливаю года. Что ж, бери меня хваткой мёрзкой! Бритвой ветра перья обрей. Пусть исчезну, чужой и заморский, под неистовства всех декабрей. ПРИКАЗ ПО АРМИИ ИСКУССТВА Канителят стариков бригады канитель одну и ту ж. Только тот коммунист истый, кто мосты к отступлению сжег. Довольно шагать, футуристы, В будущее прыжок! Паровоз построить мало - накрутил колес и утек. Если песнь не громит вокзала, то к чему переменный ток? Громоздите за звуком звук вы и вперед, поя и свища. Есть еще хорошие буквы: Эр, Ша, Ща. Это мало - построить п арами, распушить по штанине канты. Все совдепы не сдвинут армий, если марш не дадут музыканты. На улицу тащ ите рояли, барабан из окна багром! Стих маяковского я счастлив, рояль раскро я ли, но чтоб грохот был, чтоб стих маяковского я счастлив. Это что - корпеть на заводах, перемазать рожу в копоть и на роскошь чужую в отдых осоловелыми глазками хлопать. Из сердца старое вытри. Улицы - наши кисти. Площади - наши палитры. Книгой времен тысячелистой революции дни не воспеты. На улицы, футуристы, барабанщики и поэты! Дай исцелую твою лысеющую голову лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот. Дымом волос над пожарами глаз из олова дай обовью я впалые груди болот. Нас - двое, ораненных, загнанных ланями, вздыбилось ржанье оседланных смертью коней. Дым из-за дома догонит нас длинными дланями, мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней. В богадельнях идущих веков, может быть, мать мне сыщется; бросил я ей окровавлнный песнями рог. Квакая, скачет по полю канава, зеленая сыщица, нас заневолить веревками грязных дорог. НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮТ Вошел к парикмахеру, сказал - спокойный: "Будьте добры, причешите мне уши". Гладкий парикмахер сразу стал хвойный, лицо вытянулось, как у груши. Ругань металась от писка до писка, и до-о-о-о-лго хихикала чья-то голова, выдергиваясь из толпы, как старая редиска. КОФТА ФАТА Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего. Желтую кофту из трех аршин заката. По Невскому мира, по лощеным полосам его, профланирую шагом Дон-Жуана и фата. Пусть земля кричит, в покое обабившись: "Ты зеленые весны идешь насиловать! Женщины, любящие мое мясо, и эта девушка, смотрящая на меня, как на брата, закидайте улыбками меня, поэта,- я цветами нашью их мне на кофту фата! ВЫВЕСКАМ Читайте железные книги! Под флейту зол оченой буквы полезут копченые сиги и золотокудрые брюквы. А если веселостью песьей закружат созвездия стих маяковского я счастлив бюро похоронныех процессий свои проведут саркофаги. Когда же, хмур и плачевен, загасит фонарные знаки, влюбляйтесь под небом стих маяковского я счастлив в фаянсовых чайников маки! ДЕШЕВАЯ РАСПРОДАЖА Женщину ль опутываю в трогательный роман, просто на прохожего гляжу ли - каждый опасливо придерживает карман. С нищих - что с них сжулить? Сколько лет пройдет, узнают пока - кандидат на сажень городского морга - я бесконечно больше богат, чем любой Пьерпонт Морган. Через столько-то, столько-то лет - словом, не выживу - с голода сдохну ль, стану ль под пистолет - меня, сегодняшнего рыжего, профессора разучат до последних йот, как, когда, где явлен. Будет с кафедры лобастый идиот что-то молоть о богодьяволе. Скл онится толпа, лебезяща, суетна. Даже не узнаете - я не я: облысевшую голову стих маяковского я счастлив она в рога или в сияния. Каждая курсистка, прежде чем лечь, она не забудет над стихами моими замлеть. Я - пессимист, знаю - вечно будет курсистка жить на земле. Слушайте ж: все, чем владеет моя душа, - а ее богатства пойдите смерьте ей! Пыля проспекты, топоча рожь, идите со всего земного лона. Сегодня в Петрограде на Надеждинской ни за грош продается драгоценнейшая корона. За человечье слово - не правда ли, дешево? Пойди, попробуй,- как же, найдешь его! Москва, "Художественная Литература", 1967. ХОРОШЕЕ ОТНОШЕНИЕ К ЛОШАДЯМ Били копыта, Пели будто: - Гриб. Лошадь на круп грохнулась, и сразу за зевакой зевака, штаны пришедшие Кузнецким клёшить, сгрудились, смех зазвенел и зазвякал: - Лошадь упала! Лишь один я голос свой не стих маяковского я счастлив в вой ему. Подошел и вижу глаза лошадиные. Улица опрокинулась, течет по-своему. Подошел и вижу - За каплищей каплища по морде катится, прячется в ш ерсти. И какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня и расплылась в шелесте. Лошадь, слушайте - чего вы думаете, что вы сих плоше? Деточка, все мы стих маяковского я счастлив лошади, каждый из нас по-своему лошадь". Может быть, - старая - и не нуждалась в няньке, может быть, и мысль ей моя стих маяковского я счастлив пошл а, только лошадь стих маяковского я счастлив, встала н а ноги, ржанула и пошла. Пришла веселая, стала в стойло. И всё ей казалось стих маяковского я счастлив она жеребенок, и стоило жить, и работать стоило. НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ, БЫВШЕЕ С ВЛАДИМИРОМ МАЯКОВСКИМ ЛЕТОМ НА ДАЧЕ Пушкино. Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, была жара, жара плыла - на даче было это. Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы - деревней был, кривился крыш корою. А за деревнею - дыра, и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз, медленно и верно. А завтра снова мир залить вставало солнце ало. И день за днем ужасно злить меня вот это стало. И так однажды разозлясь, что в страхе все поблекло, в упор я крикнул солнцу: "Слазь! Ко мне, по доброй воле, само, раскинув луч-шаги, шагает солнце в поле. Хочу испуг не показать - и ретируюсь задом. Уже в саду его глаза. В окошки, в двери, в щель войдя, валилась солнца масса, ввалилось; дух переведя, заговорило басом: "Гоню обратно я огни впервые с сотворенья. Чаи гони, гони, поэт, варенье! Но странная из солнца ясь струилась,- и степенность стих маяковского я счастлив, сижу, разговорясь с светилом постепенно. Про то, про это говорю, что-де заела Роста, а солнце: "Ладно, не горюй, смотри на вещи просто! А мне, ты думаешь, светить легко. Какая тьма уж тут? На "ты" мы с ним, совсем освоясь. И скоро, дружбы не тая, бью по плечу его я. А солнце тоже: стих маяковского я счастлив да я, нас, товарищ, двое! Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. Я буду солнце лить стих маяковского я счастлив, а ты - свое, стихами". Стена теней, ночей тюрьма под солнц двустволкой пала. Стихов и света кутерьма сияй во что попало! Устанет то, и хочет ночь прилечь, тупая сонница. Вдруг - я во всю светаю мочь - и снова день трезвонится. Светить стих маяковского я счастлив, светить везде, до дней последних донца, светить - и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца! ГИМН ЗДОРОВЬЮ Среди тонконогих, жидких кровью, трудом стих маяковского я счастлив шею бычью, на сытый праздник тучному здоровью людей из мяса я зычно кличу! Чтоб бешеной пляской землю овить, скучную, как банка консервов, давайте весенних бабочек ловить сетью ненужных нервов! И по камням острым, как стих маяковского я счастлив ораторов, красавцы-отцы здоровенных томов, потащим мордами умных психиаторов и бросим за решетки сумасшедших домов! А сами сквозь город, иссохший как Онания, с толпой фонарей желтолицых, как скопцы, голодным самкам накормим желания, поросшие шерстью красавцы-самцы! Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и теплый клозет! Как вам не стих маяковского я счастлив о представленных к Георгию вычитывать из столбцов газет? Знаете ли вы, бездарные, многие, думающие нажраться лучше как,- может быть, сейчас бомбой ноги выдрало у Стих маяковского я счастлив поручика?. Если он приведенный на убой, вдруг стих маяковского я счастлив, израненный, как вы измазанной в котлете губой похотливо напеваете Северянина! Стих маяковского я счастлив ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду?! Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду! Минск, Москва: Полифакт, 1995. НАДОЕЛО Не высидел дома. Надежда сияет сердцу глупому. А если за неделю так изменился россиянин, что щеки сожгу огнями губ ему. Осторожно поднимаю глаза, роюсь в пиджачной куче. Вижу, вправо немножко, неведомое ни на суше, ни в пучинах вод, старательно работает над телячьей ножкой загадочнейшее существо. Глядишь и не знаешь: ест или не ест он. Глядишь и не знаешь: дышит или не дышит он. Два аршина безлицего розоватого теста: хоть бы метка была в уголочке вышита. Только колышутся спадающие на плечи мягкие складки стих маяковского я счастлив щек. Сердце в исступлении, рвет и мечет. Обернулся к первому, и стало иначе: для увидевшего вторую образину первый - воскресший Леонардо да-Винчи. Понимаете крик тысячедневных мук? Душа не хочет немая идти, а сказать кому? Брошусь на землю, камня корою в кровь лицо изотру, стих маяковского я счастлив асфальт омывая. Истомившимися по ласке губами тысячью поцелуев покрою умную морду трамвая. Где роза есть нежнее и чайнее? Хочешь - тебе рябое прочту "Простое как мычание"? Для истории Когда все расселятся в раю и в аду, земля итогами подведена будет - помните: в 1916 году из Петрограда исчезли красивые люди. Минск, Москва: Полифакт, 1995. Впрочем, им довольно воздали дани. Теперь поговорим о дряни. Утихомирились бури революционных лон. Подернулась тиной советская мешанина. И вылезло из-за спины РСФСР мурло мещанина. Меня не поймаете на слове, я вовсе не против мещанского сословия. Мещанам без различия классов и сословий мое славословие. Со всех необъятных российских нив, с первого дня советского рождения стеклись они, наскоро оперенья переменив, и засели во все учреждения. Намозолив от стих маяковского я счастлив сидения зады, крепкие, как умывальники, живут стих маяковского я счастлив поныне тише воды. Свили уютные кабинеты и спаленки. И вечером та или иная мразь, на жену. К празднику прибавка - 24 тыщи. Эх, заведу я себе тихоокеанские галифища, чтоб из штанов выглядывать как коралловый риф! Без серпа и молота не покажешься в свете! В чем сегодня буду фигурять я на балу в Реввоенсовете?! На "Известиях" лежа, котенок греется. А из-под потолочка верещала оголтелая канареица. Маркс со стенки смотрел, смотрел. И вдруг разинул рот, да как заорет: "Опутали революцию обывательщины нити. Страшнее Врангеля обывательский быт. Скорее головы канарейкам сверните - чтоб коммунизм канарейками не был побит! ЮБИЛЕЙНОЕ Александр Сергеевич, разрешите представиться. Слушайте, уже не стук, а стон; тревожусь я о нем, в щенка смиренном львенке. Я никогда не знал, что столько тысяч тонн в моей позорно легкомыслой головенке. У меня, да и у вас, в запасе вечность. Что нам потерять часок-другой?! Будто бы вода — давайте мчать, болтая, Будто бы весна — свободно и раскованно! В небе вон луна такая молодая, стих маяковского я счастлив ее без спутников и выпускать рискованно. Я теперь свободен от любви и от плакатов. Шкурой ревности медведь лежит когтист. Можно убедиться, что земля поката,— сядь на собственные ягодицы и катись! Нет, не навяжусь в меланхолишке черной, да и разговаривать не хочется ни с кем. Только жабры рифм топырит учащенно у таких, как мы, на поэтическом песке. Вред — мечта, и бесполезно грезить, надо весть служебную нуду. Но бывает — жизнь встает в другом разрезе, и большое понимаешь через ерунду. Нами лирика в штыки неоднократно атакована, ищем речи точной и нагой. Но поэзия — пресволочнейшая штуковина: существует — и ни в зуб ногой. Например вот это — говорится или блеется? Синемордое, в оранжевых усах, Навуходоносором библейцем — «Коопсах». Мне приятно с вами,— рад, что вы у столика. Муза это ловко за язык вас тянет. Как это у вас говаривала Ольга?. Вот когда и горевать стих маяковского я счастлив в состоянии — это, Александр Сергеич, много тяжелей. Сердце рифмами вымучь — вот и любви пришел каюк, дорогой Владим Владимыч. Нет, не старость этому имя! Т ушу вперед стрем я, я с удовольствием справлюсь с двоими, а разозлить — и с тремя. Говорят — я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н! Стих маяковского я счастлив вам — говорят — видали даже двух влюбленных членов ВЦИКа. Вот — пустили сплетню, тешат душу ею. Александр Сергеич, да не слушайте ж вы их! Может, я один действительно жалею, что стих маяковского я счастлив нету вас в живых. Мне при жизни с вами сговориться б надо. Скоро вот и я умру и буду нем. После смерти нам стоять почти что рядом: вы на Пе, а я на эМ. Чересчур страна моя поэтами нищ а. Между нами — вот беда — позатесался Надсон. Мы попросим, чтоб его куда-нибудь на Ща! А Некрасов Коля, сын покойного Алеши,— он и в карты, он и в стих, и так неплох на вид. Этот нам компания стих маяковского я счастлив пускай стоит. Что ж о современниках?! Не просчитались бы, за вас полсотни отдав. От зевоты скулы разворачивает аж! Дорогойченко, ГерасимовКириллов, Родов — кар он однаробразный пейзаж! Коровою в перчатках лаечных. Надо, чтоб поэт и в жизни был мастак. Мы крепки, как спирт в полтавском штофе. Ну, а что вот Безыменский?! Правда, есть у нас Асеев Колька. Хватка у него моя. Но ведь надо заработать сколько! Были б живы — стали бы по Лефу соредактор. Я бы и агитки вам доверить мог. Раз бы показал: — вот так-то, мол, и так-то. Вы б смогли — у вас хороший слог. Я дал бы вам жиркость и с укна, в рекламу б выдал гумских дам. Я даже ямбом подсюсюкнул, чтоб только быть приятней вам. Вам теперь пришлось бы бросить ямб картавый. Нынче наши перья — штык да зубья вил,— битвы революций посерьезнее «Полтавы», и любовь пограндиознее онегинской любви. Старомозгий Плюшкин, перышко держа, стих маяковского я счастлив с перержавленным. Вы по-моем у при жизни — думаю — тоже бушевали. Мы б его спросили: стих маяковского я счастлив А ваши кто родители? Чем вы занимались до 17-го года? Впрочем, что ж болтанье! Так сказать, невольник чести. Их и по сегодня много ходит — всяческих охотников до наших жен. Хорошо у нас в Стране Советов. Можно жить, работать можно дружно. Только вот поэтов, к сожаленью, нету — впрочем, может, это и не нужно. Ну, пора: рассвет лучища выкалил. Как бы милиционер разыскивать не стал. На Тверском бульваре очень к вам привыкли. Ну, давайте, подсажу на пьедестал. Мне бы памятник при жизни полагается по чину. Заложил бы динамиту — стих маяковского я счастлив, дрызнь! Red и White Star — Красные и белые звезды англ. Entre nous — Между стих маяковского я счастлив фр. СПЛЕТНИК Петр Иванович Сорокин в страсти - холоден, как лед. Стих маяковского я счастлив ему чужды пороки: и не курит и не пьет. Лишь одна любовь рекой залил а стих маяковского я счастлив в бездну клонит - любит этакой серьгой повисеть на телефоне. Фарширован сплетен стих маяковского я счастлив, он вприпрыжку, как коза, к первым вспомненным знакомым мчится новость рассказать. Задыхаясь и сипя, добредя до вашей дали, он прибавит от себя пуд пикантнейших деталей. А Иван Иваныч Тестов стих маяковского я счастлив первый в тресте инженер - из годичного отъезда возвращается к жене. А у той, простите, скоро - прибавленье! Кстати, вот что - целый город говорит, что раз во сне. Прослюнявив новость вкупе с новостишкой странной с этой, быстро всем доложит - в супе что варилось у соседа, кто и что отправил в рот, нет ли, есть ли хахаль новый, из чьих таких щедрот новый сак у Ивановой. Когда у такого спросим мы желание самое важное - он скажет: "Желаю, чтоб был мир огромной замочной скважиной. Чтоб, в скважину в эту влезши на треть, слюну стих маяковского я счастлив еле, смотреть без конца, без края смотреть - в чужие дела и постели". Я И НАПОЛЕОН Я живу на Большой Пресне, 36, 24. Кажется - какое мне дело, что где-то в буре-мире взяли и выдумали войну? И чего это барышни некоторые дрожат, пугливо поворачивая глаза громадные, как прожекторы? Уличные толпы к небесной влаге припали горящими устами, а город, вытрепав ручонки-флаги, молится и молится красными крестами. Простоволосая церковка бульварному изголовью припала,- набитый слезами куль,- а У бульвара цветники истекают кровью, как сердце, изодранное пальцами пуль. Тревога жиреет и жиреет, жрет зачерствевший разум. Уже у Ноева оранжереи покрылись смертельно-бледным газом! Скажите Москве - пускай удержится! Через секунду встречу я неб стих маяковского я счастлив возьму и убью солнце! Флаги по небу полощет. Красным копытом грохнув стих маяковского я счастлив площадь, въезжает по трупам крыш! Тебе, орущему: "Разрушу, разрушу! Идите, изъеденные бессонницей, сложите в костер лица! Это нам последнее солнце - солнце Аустерлица! Идите, сумасшедшие, из России, Стих маяковского я счастлив. Сегодня я - Наполеон! Я полководец и больше. Сравните: я и - он! Он раз чуме приблизился троном, смелостью смерть поправ,- я каждый день иду к зачумленным по тысячам русских Яфф! Он раз, не дрогнув, стал под пули и славится столетий сто,- а я прошел в одном лишь июле тысячу Аркольских мостов! Мой крик в граните времени стих маяковского я счастлив, и будет греметь и гремит, оттого, что в сердце, выжженном, как Египет, есть тысяча тысяч пирамид! За стих маяковского я счастлив, изъеденные бессонницей! Здравствуй, мое предсмертное солнце, солнце Аустерлица! Громче из сжатого горла храма хрипи, похоронный марш! Когда канонизируете имена погибших, меня известней,- помните: еще одного убила война - поэта с Большой Пресни! Мокрая, будто ее облизали, толпа. Прокисший воздух плесенью веет. Россия, нельзя ли чего поновее? Блажен, кто хоть раз смог, хотя бы закрыв глаза, забыть вас, ненужных, как насморк, и трезвых, как нарзан. Вы все такие скучные, точно стих маяковского я счастлив всей вселенной нету Капри. От сияний цветочных весь остров, как женщина в розовом капоре. Помчим поезда к берегам, а берег забудем, качая тела в пароходах. В неведомых полюсах вынежим отдых. Смотри, какой ты ловкий, а я - вон у меня рука груба как. Быть стих маяковского я счастлив, в турнирах, быть может, в боях я был бы самый искусный рубака. Как весело, сделав удачный удар, смотреть, растопырил ноги как. И вот врага, где предки, туда отправила шпаги логика. А после в огне раззолоченных зал, забыв привычку спанья, всю ночь напролет провести, глаза уткнув в желтоглазый коньяк. И, наконец, ощетинясь, как еж, с похмелья придя поутру, неверной любимой грозить, что убьешь и в море выбросишь труп. Сорвем ерунду пиджаков и манжет, крахмальные груди раскрасим под панцирь, загнем рукоять на столовом ноже, и будем все хоть на день, да испанцы. Чтоб все, забыв свой северный ум, любились, дрались, волновались. Человек, землю саму зови на вальс! Возьми и небо заново вышей, новые звезды придумай и выставь, чтоб, исступленно царапая крыши, в небо карабкались души артистов. УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ОТВЕТ Стих маяковского я счастлив надоели ноты - много больно пишут что-то. Предлагаю без лишних фраз универсальный ответ стих маяковского я счастлив всем зараз. Если нас вояка тот или иной захочет спровоцировать войной,- наш ответ: нет! А если даже в мордобойном вопросе руку протянут - на конференцию, мол, просим, всегда ответ: да! Если держава та или другая ультиматумами пугает,- наш ответ: нет! А если, не пугая ультимативным видом, просят: - Заплатим друг другу по обидам,- всегда ответ: да! Если концессией или чем прочим хотят на шею насесть рабочим,- наш ответ: нет! А если взаимно, вскрыв мошну тугую, предлагают: - Давайте честно поторгуем! Если хочется сунуть рыло им в то, кого судим, кого милуем,- наш ответ: нет! Если просто попросят одолжения ради - простите такого-то - дурак-дядя,- всегда ответ: да! Керзон, Пуанкаре, и еще кт о там?! Каждый из вас пусть не поленится и, прежде чем испускать зряшние ноты, прочтет мое стихотвореньице. КРЫМ Хожу, гляжу в окно ли я цветы да небо синее, то в нос тебе магнолия, то в глаз тебе глициния. На молоко сменил ча и в сиянье лунных чар. И днем и ночью на Чаир вода бежит, рыча. Под страшной стражей волн-борцов глубины вод гноят повыброшенных из дворцов тритонов и наяд. А во дворцах другая жизнь: насытясь водной блажью, иди, рабочий, и ложись в кровать великокняжью. Пылают горы-горны, и море синеблузится. Людей ремонт ускоренный в огромной крымской кузнице. КАЗАНЬ Стара, коса стоит Казань. Кашляя в рукава, входит робковат, стих маяковского я счастлив таращит. Я в языках не очень натаскан - что норвежским, что шведским мажь. Входит стих маяковского я счастлив "Я на татарском вам прочитаю "Левый марш". И говорит, в карманах порыскав: "Я - мариец. Твой "Левый" дай тебе прочту по-марийски".



copyright © tolkopaket.ru